... а по осени, когда все нормальные люди считали цыплят, я издал книгу "Антология измены"... купить ее при желании можно во многих книжных магазинах (точно в "Москве" и "Библио-Глобусе", а также в соответствующих Интернет-магазинах: http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=532456)
вот ссылки на несколько ее коротких фрагментов, которые я выкладывал в ЖЖ:
http://lvlive.livejournal.com/24711.html
http://lvlive.livejournal.com/18263.html
http://lvlive.livejournal.com/17989.html

Должен признаться: я — албанский шпион. Собственно, после семнадцатой порции сербской ракии я готов признаться уже ровно в том, в чем попросят. Но больше, на мою удачу, меня не о чем не просят.

Есть ракия турецкая или греческая, на анисе, с запахом детской микстуры, едко мутнеющая при попадании в нее капли воды, а есть ракия сербская, благородная самогонка на сливе, персике, айве, меде, орехе и прочем, прочем, прочем... Ей спеть бы осанну, но лучше просто приступить к еще одной 30-граммовой порции. Только не залпом — ракию, как и Сербию нужно принимать маленькими глотками.

Первый раз я прилетел в Белград в октябре 2010 года из Туниса на пару дней, погода была скорее московской, чем балканской (зябко и дождливо), но уже на следующее утро я решительно выдвинулся по направлению к Калмегдану — крепости, расположенной на холме над местом слияния Савы и Дуная. Светило серое небо, я быстрым шагом шел по серобетонной белградской улице, мимо эклектичной смеси кириллицы и латиницы, застывшей на многочисленных уличных вывесках. Оказавшись на главной (и, как я подозреваю, единственной) пешеходной улице Белграда (Кнез Михайлова), я был немедленно атакован невысокой молодой сербкой с пронзительными глазами, которая стала быстро о чем-то мне повествовать на сербском языке. Судя по взволнованной тональности голоса, она явно хотела либо на что-то мне пожаловаться, либо в чем-то меня убедить. Завороженный птичьим взмахом ее руки я посмотрел туда, куда она успела указать мне уже раза три. «Слобода Чеку Шешелю», - прочел я на небольшом стенде, на который опирался сидящий на небольшом стульчике небольшой пожилой мужчина. Мне, очевидно, предлагалось поставить свою подпись под этим лаконичным воззванием без восклицательного знака в конце, а также внести пожертвования на некие загадочные действия, которые помогли бы инициаторам акции достичь желаемого. Я вежливо отказался, а бродя четверть часа спустя по Калмегдану, бросил взгляд вниз (на Дунай), вправо (на ресторан «Калмегданская терраса») и решил написать книгу о Сербии.

Я сижу с Иваном Стояновичем, своим ровесником из Белграда, в каком-то кафе неподалеку от площади Теразие и играю в шахматы. Первую партию я только что проиграл, зато по ракии я пока что сильно впереди (где-то 15:5), но Иван стремительно сокращает разрыв. В помощь ему — графин медовача, после шахмат мы поедем перекусить, после — в какой-нибудь клуб, и Иван, конечно же, будет за рулем.
- So, Victor, - говорит мне Иван, - what are you really doing here? I hope you understand that I'm not so stupid to believe in your explanation about writing a book on Serbia.
- Any ideas? - машинально спрашиваю я, пытаясь свести вторую партию хотя бы к ничьей.
- I think you're a spy, - ставит диагноз Иван.
- Spy for whom? - интересуюсь я.
- Albanian spy, - без тени сомнения заключает Иван.
- Maybe, MI5 spy? - с надеждой спрашиваю я.
- No, you don't look like a professional spy, - разочаровывает меня Иван. - You look like an amateur, with this stupid legend. Nobody would want to write such a book.
Я молчу.
- So, you're Albanian spy, - заключает Иван.

За те четыре раза, что я прилетал в Белград к марту 2011 года, я на удивление ни разу не прилетал из Москвы. Первый раз — из Монастира (Тунис), второй — из Тивата (Черногория), третий — из Барселоны, четвертый — из Порту снова через Барселону. Ни разу из Москвы, ни разу из Албании.

Однажды почти целый час я уже был сербом. Прилетев из Белграда через Рим в Палермо на матч Лиги Европы «Палермо» - ЦСКА вскоре после знаменитого срыва сербскими хулиганами матча в Генуе между Италией и Сербией, я был одет исключительно надлежащим образом. Надлежащий образ состоял из красно-синей спортивной кофты с крупной надписью SERBIA на спине, потертых джинсов, высоких кроссовок и венчался лихо повязанным шарфом «Партизан Београд» на шее. Неумолимо приближаясь в таком виде к стадиону, я начал ловить на себе взгляды сицилийских карабинеров. Они и так были, мягко говоря, не в восторге от визита буйных, в их представлении, российских фанатов, но сербы в городе — это уже явно был перебор! Еще на первом кордоне при входе на стадионную площадь меня обыскивали так долго и тщательно, что я мог успеть почувствовать себя гражданином Йемена, беспечно улетавшим из нью-йоркского JFK на следующий день после неудавшегося теракта в самолете Амстердам-Детройт. Но в разговоры со мной представитель полиции вступил только на предпоследнем кордоне.
- What are you doing here? - без тени дружелюбия спросил меня на хорошем английском языке одышливый борец со Спрутом лет пятидесяти.
- Football, - сказал я и не удержался, чтобы добавить, - I've got great expectations tonight.
Полицейский еще раз проверил мой билет и попросил меня дыхнуть в трубочку. Как назло я был абсолютно трезв. Итак, дано: билет подлинный, 0 промилле алкоголя в крови, ничего запрещенного не найдено при обыске. Вопрос: на каком основании не пропустить меня на стадион?
- Serbian hooligan? - с надеждой спросил полицейский.
- No, - уверенно сказал я и широко улыбнулся, - as calm and friendly as all Serbs.
В последовавшие за этим две минуты молчания я буквально слышал, как он думает, как вдруг, не додумав до конца предложения, полицейский резким движением вернул мне билет и разрешил пройти. Все-таки политкорректность — это не всегда плохо.

- But you're a good guy, never mind, - сказал Иван, согласившись на ничью во второй партии, - want more rakia?

Отцом у Булата был бурят, а мать он не помнил. Переехав в Москву из Читы однажды по пьяни, Булат быстро врос в новую для себя среду. Отличный лучник, он хотел было сперва поработать киллером, но тщательно проштудировав объявления в газетах по трудоустройству, не нашел подходящей вакансии и пошел работать поваром в японский ресторан. О японской кухне, как и все его коллеги на новой работе, Булат никакого представления не имел, чего от него и не требовалось. Однажды, подравшись с пьяным клиентом и, кажется, заколов его вилкой, Булат загрустил и вскоре устроился в многопрофильное предприятие «Сюрприз», работавшее, преимущественно, в двух сферах — похоронных и интимных услуг. Родственники усопших иногда с сомнением вслушивались в сдавленные крики и стоны, доносившиеся откуда-то из глубины здания фирмы, но быстро успокаивались, понимая, что звуки эти издают явно не покойники, а значит все хорошо. На работе, помимо двух проституток-близняшек, Булат овладел двумя жизненным принципами:
(1) Из борделя нужно выходить с гордо поднятой головой (любимая присказка директора агентства ритуальных услуг);
(2) У нас всегда отнимают тех, кого мы любим больше всего (как надрывно заметил охранник борделя, у которого начальник изъял две непочатые бутылки водки).

Однажды директор агентства ритуальных услуг куда-то пропал. Зато приехал хозяин «Сюрприза» Армен, впервые увидел Булата, обнял его как брата и назначил новым директором. В тот же вечер, покорив план (не Путина, а так, говно какое-то), Булат забрел в магазин женских платьев, где и влюбился в продавщицу Юлю. Ухаживал Булат за ней красиво, но коротко, а вскоре после того, как он изнасиловал ее в подсобке, она ответила ему взаимностью.

- Откуда ты взялась такая, ага? - любил спрашивать Юлю Булат, крепко держа ее левой рукой за шею в своей темной однокомнатной квартире в Бескудниково.
Девушка в такие моменты лишь рефлекторно сглатывала слюну и улыбалась одними глазами.

Закончив с красным дипломом физтех, Юля хотела было сперва поработать проституткой, но тщательно проштудировав объявления в газетах по трудоустройству, обнаружила так много вакансий, что испугалась и пошла работать бизнес-аналитиком. Сделав блестящую карьеру, а также по совместительству став любовницей директора департамента, девушка загрустила и впала в депрессию. Однажды утром, в порыве вязкой меланхолии она даже хотела повеситься и отрезала хвост у собаки своего начальника, но хвоста на петлю не хватило, и Юля пошла работать продавцом в магазин платьев. Зашедший однажды в магазин перед самым закрытием обдолбанный бурят, конечно же, понравился ей сразу. В период короткого ухаживания, напоминавшего брачный танец самца редкой и бессмысленной африканской птицы, Булат буквально заваливал ее цветами, о происхождении которых Юля и не догадывалась. Девушка не была до конца уверена, стоит ли принимать ухаживания Булата, но мужчина помог ей принять единственно верное решение прямо в подсобке магазина.

- Если я вдруг пропаду, ты жди меня, ага, - как-то сказал Булат, ковыряясь отросшим ногтем указательного пальца левой руки в зубах, после невкусного ужина.
Девушка лишь рефлекторно сглотнула слюну и выразила сомнение одними глазами.

Однажды Булат и вправду куда-то пропал. Порывшись в личных вещах мужчины, Юля обнаружила записку, адресованную явно не ей, с удовольствием ее прочла и пошла поступать в аспирантуру. Через месяц ей приснился Булат. Во сне у него не было одного глаза, он плакал на бурятском и чертил в воздухе пентаграммы. Юля проснулась и посмотрела на часы, но те, по всей видимости, не шли еще с вечера, и девушка, пожалуй, впервые почувствовала себя одинокой.

Она склонилось на Его плечо. Закрыла глаза. В машине холодно. Холодно и темно. Она молодая, намного моложе Его. Водитель — одутловатый пожилой мужчина лет пятидесяти пяти — меньше всего похож на Харона. Но в каком-то смысле выполняет его функции. Во всяком случае, Аполлон поработал здесь гораздо раньше. И, по всей видимости, напрасно. Она застыла и не шевелится, вопреки кочкам и ухабам, вопреки школьным законам физики, а Он... Он тянется перевернуть страницу, но не может дотянуться, пока Ее голова покоится на Его плече.

Еще раньше Он, обычно уравновешенный и размеренный мужчина средних лет, в ярости ходил по комнате. Один. Отшвыривал предметы, попадавшиеся на его пути, но предметы, к его досаде, не бились и не ломались. Его гордость была ущемлена. Для глупого мужчины нет ничего больнее ущемленной гордости. Он хотел бы выместить свою ярость на ком-то одушевленном, но для этого пришлось бы спускаться с пятого этажа (без лифта) и выходить на улицу. На улице было морозно и дул пронизывающий ветер. Поэтому Он вымещал свою злость на неодушевленных предметах. Получалось хреново. Все у него в этот день получалось хреново. Пора было успокоиться и перевернуть страницу, но для этого слишком дрожали руки.

Он сидел прямо напротив Нее — и то смотрел прямо в глаза, то, наоборот, отводил взгляд точно провинившийся школьник. Половину времени он глупо шутил, вторую половину — понуро молчал. Он тянулся перевернуть страницу, но дотягивался лишь до бокала с вином. От выпитого ему стало плохо. Он тяжело дышал, нелепо хрипел и вообще был похож на гибрид рыбы с енотом, не способный комфортно существовать ни в воде, ни на суше. Он с мазохистским удовольствием подмечал, что, похоже, заболевает, но, однако же, снова не умрет, к вящему безразличию окружающих. Даже страницу меню Он смог перевернуть только с помощью официанта.

В какой-то момент Он созрел под Ее взглядом точно баклажан. Преисполненный торжественностью момента, он важно потянулся перевернуть страницу, но неведомая сила неотвратимо отбросила Его назад. Прихватило сердце и стало не до страниц. Она что-то говорила Ему, о чем-то спрашивала. Он глупо смотрел на Ее руки и сдерживался, чтобы не расплакаться — не то от любви к Ней, не то от жалости к себе. Потом долго спускались по лестнице, так как сам Он идти не мог, а опираться на Нее боялся. Он вообще боялся опираться на других, так как большинство таких попыток заканчивались нелепым падением.

И было счастье. Из тех ослепительных мгновений, которые за всю жизнь можно пересчитать по пальцам максимум двух рук, и то, если одну из них не оторвало на войне. В какой-то момент Он полностью отключился, а когда пришел в себя, счастье закончилось. Она сидела рядом и смотрела одновременно на Него, перед собой и в противоположную от Него сторону. Посмотрите и вы на Него: Он совсем пришел в себя и снова тянется перевернуть страницу. Наверняка на этот раз у Него получится. Пожелаем же Ему удачи.

К сожалению, безвозвратно утраченным является главный шедевр Михаила Врубеля, картина «Девушка кормит грудью демонов на берегу Дуная». Написанная художником вскоре после смерти, в 1911 году, она стала квинтэссенцией всего цикла картин, изображавших Демона.

Что же мы видим на исчезнувшей картине? Во-первых, мы видим девушку с обнаженной левой грудью, непропорционально длинными по отношению к фигуре ногами, пухлыми губами (в которых, по мнению экспертов, застыло предчувствие грядущего общечеловеческого ботокса) на миловидном овальном лице и короткими русыми волосами. Все остальные части тела девушки, включая закрытую серым платьем правую грудь, прорисованы схематично. Во-вторых, мы видим одного из демонов в футболке американского бейсбольного клуба New York Yankees с крупной надписью Damon на спине, прыгающего с высокого берега в Дунай. В-третьих, мы видим двух демонов, наклонившихся к левой груди девушки (но не дотрагивающихся до нее губами) — один из них сидит, обняв девушку за талию, второй стоит, согнувшись вперед и демонстрируя невероятную пластичность. Оба демона выглядят совершенно одинаково, представляя собой своего рода тандем демонов. Чуть поодаль ничком на траве лежит четвертый демон, на его затылке запеклась кровь, рядом валяется пачка сигарет Danube Extra Light. Внизу течет широкая мутная река. Судя по названию картины, это — Дунай.

У картины есть две загадки. Первая: в каком конкретно месте Дуная происходит кормление демонов? Судя по внешности девушки, это — безусловно, Словакия (вероятнее всего, не более чем в двадцати километрах вверх по течению от Братиславы). Судя же по береговому ландшафту, отрисованному существенно детальнее девушки и демонов, это — несомненно местечко буквально в километре от порта Орсово в Румынии.

Вторая же загадка картины: что объединяет тех немногих, которым довелось в своей жизни увидеть эту исчезнувшую картину? На этот вопрос все мы предлагаем найти ответ читателю.

*) Гору нельзя бояться. К горе нельзя относится снисходительно. Ни в том, ни в другом случае не достичь пика (лично я избегаю слова «покорить» применительно к горе — возможно, это лишь проявление моих личных комплексов). Гора не прощает ни страха, ни пренебрежения. Гора вообще не прощает и не выдает индульгенций. Не по ее профилю.

**) В третьем по счете базовом лагере на высоте 3900 метров я попросил у Горы разрешения подняться на ее вершину. О том же я последовательно попросил свои ноги, руки, сердце и голову. С головой, после резкого скачка внутричерепного давления при первом подъеме на 4600 пришлось договариваться отдельно. Находить аргументы. Никто из вышеперечисленных собеседников не возражал против восхождения. И только тогда я по-настоящему обрел чувство уверенности. Нет, даже не уверенности, а знания, что я поднимусь. Знание о будущем (не путать с предчувствием или интуицией) тоже ведь знание, не так ли? Когда все было позади — я поблагодарил их всех: от Горы до головы.

***) Почему я вообще пошел на Килиманджаро? Честно — узнать больше о самом себе. Ландшафты, флора, фауна — здорово, конечно, но вторично. До Килиманджаро я никогда не был больше, чем на трех с половиной тысячах, а тут почти все шесть. До этого похода я не провел в палатках ни одной ночи, а тут сразу семь. Вызов? Нет. Испытание? Глупости. Что же тогда? Подъем.

****) Собственно, умение подниматься не раз выручало меня в жизни. Падать не страшно. Страшно допустить мысль, что можешь не встать. Стоит только допустить такую возможность, прожить ее — и она немедленно материализуется. Ни разу, падая, я не допускал мысли о том, что подняться не получится. И тут появилась прекрасная возможность подняться, перед этим не падая. И я пошел подниматься.

*****)Проводник объяснил, почему из последнего базового лагеря на вершину лучше идти ночью. Во-первых, ночью в воздухе больше содержание кислорода, что особенно актуально на любой высоте свыше пятерки (не знаю, может быть, и глупость, сам я в этом не специалист). Во-вторых, на вершину психологически значительно легче идти, не видя, сколько еще осталось — сосредоточившись на каждом шаге, в отсутствие визуального контакта с конечной целью. Поднимаясь в светлое время суток, иногда отступали даже опытные альпинисты на фоне сочетания чрезмерной усталости и зрительной удаленности вершины.

******)Достигнув Стелла Пойнт — последней промежуточной точки (5785 метров) перед пиком Ухуру — я понял, что довольно громко напеваю странное попурри из гимна Советского Союза и гимна белградского «Партизана» («Само едан клуб, само едан град, само Партизан, само Београд»). По лицу катились слезы. Ударными темпами прорезалось второе дыхание. Но все это — пение, слезы и дыхание — было не мной, было отдельно от меня. Через час я достиг вершины.

За свою жизнь Анатолий не породил ни одного ребенка, только два аборта и один выкидыш. Летя из Канкуна в Мадрид, он увидел во сне двухголового жирафа, пытавшегося обвиться вокруг него точно змея, чтобы задушить. Проснувшись, Анатолий пребывал в приподнятом настроении — то ли от счастливой незавершенности сна, то ли оттого, что аэропорт Барахас он ненавидел, а ко всему, к чему он проникался ненавистью, его неудержимо тянуло. Стюардесса, высокая женщина лет сорока с маленькой грудью, крупным мясистым носом и мечтой о доме в Валенсии, равнодушно предложила ему сок на выбор. Анатолий брезгливо отвернулся, он не любил женщин с маленькой грудью (особенно, в замкнутом пространстве). Сосед Анатолия, маленький невзрачный мексиканец, понуро храпящий и вообще выглядящий только что вышедшим из призрачного леса, с размаху упал головой на откидной столик, улыбнулся и умер. Раздосадованный мелким, но неприятным инцидентом Анатолий нажал кнопку вызова стюардессы, с отвращением предвкушая появление той самой женщины, у которой он не готов был взять даже сок. На вызов никто не пришел. Подождав еще пять минут, Анатолий снова нажал ту же кнопку и бросил раздраженный взгляд, на то, что еще недавно было мексиканцем. Душа мексиканца вяло билась в иллюминатор самолета. Анатолий вздохнул и вытащил из кармана брюк неодушевленного существа бумажник. Подошел стюард, высокий белобрысый молодой парень, которого Анатолий до этого в самолете не видел.

- One Mexican is dead, - сказал Анатолий.
- One? - переспросил стюард.
- You want some more? - осведомился Анатолий.
- No, thanks, - вежливо поблагодарил стюард и улыбнулся радостной улыбкой будущего скелета.
- So, one is enough? - уточнил Анатолий.
- The world is not enough! - воскликнул стюард.

Мужчины посмотрели друг на друга. Анатолий обернулся назад, чтобы понять, свободен ли туалет, и неожиданно обнаружил, что все пассажиры сзади исчезли. Это показалось Анатолию странным и необычным, но порадовало его беспрепятственным доступом в туалет, которым он не преминул воспользоваться. Вернувшись, Анатолий увидел, как мертвый мексиканец о чем-то оживленно говорит на ухо стюарду. Навстречу Анатолию, откуда-то из салона бизнес-класса, шел двухголовый жираф, задумчиво жующий голову стюардессы с маленькой грудью. Впрочем, в этом наблюдении сокрыта неточность — жираф жевал только голову, без груди. Мертвый мексиканец вернулся на свое место, а Анатолий сел на ряд сзади и закурил.

- На борту запрещено курить, - сказал двухголовый жираф.
- А жрать стюардесс не запрещено? - саркастически спросил Анатолий и сплюнул в проход.
- Каких стюардесс? - удивился жираф. - Это же не стюардесса. Как голова может быть стюардессой?

Анатолий затушил сигарету об обивку впереди стоящего сиденья. Мертвый мексиканец чихнул. Самолет влетал в грозовой фронт. Жираф двинулся обратно в бизнес-класс. Внизу, под грозовыми тучами и облаками, лежала Испания, готовая отдаться Анатолию. Досадно только, что в этот день единственный рейс из Канкуна в Мадрид так и не вылетел из-за неисправности самолета.

Декабрь. Воскресенье. Раннее утро. Морозно. Уже морозно и еще несуетно. На часах без четверти семь. Через десять минут она уйдет от него. Он спит, распластавшись по кровати неопознанной геометрической фигурой, обнимая пустоту. Эта пустота совсем недавно была заполнена. Девушке босо и холодно. Позавчера ей исполнилось девятнадцать. В этом возрасте еще нет места полутонам, в этом возрасте еще есть место надежде. Девушка ежится в тонкой кофте перед зеркалом в прихожей. Даже уходя, она не забудет накраситься. Перед девушкой стоит дилемма — что надеть раньше: сапоги или шубу. Девушке неуютно. Вокруг тишина. Не то тишина, не то пустота. Все — не то. Потому она и уходит. Но есть еще несколько минут. Возможно, минут нерешительности. Возможно, минут сожаления. Но точно не отчаяния. Для него еще рано. До него, если уж на то пошло, нужно дорасти. Черная сумочка девушки хищно открыта, как клюв огромного птенца. Девушка идет на кухню выпить коньяка, не находит ни капли и все равно закусывает ненайденный коньяк засохшей долькой лимона, сиротливо лежащей на блюде для фаршированной рыбы. Посуда, не убранная со стола, словно просит девушку остаться, хотя, по правде сказать, посуде все равно, чьи руки перенесут ее в раковину. Подойдут любые, разве что женские все-таки предпочтительнее. Девушка заходит в ванную и изящным движением кидает свои высохшие трусики с батареи в шкаф для бытовой химии. Пусть они теперь поживут там, покуда другая не найдет их, а в них — и повод для скандала. Все, больше никаких дел в этом доме не осталось. Девушка быстро натягивает сапоги, накидывает шубу, застегивает сумочку и с ней вдвоем выскальзывает прочь, аккуратно притворив дверь.

Вы не видели девушку? Девушку, говорю, не видели? Такую высокую брюнетку в длинной норковой шубе, с большими глазами и маленькой черной сумочкой? Не пробегала мимо? Не подпрыгивала от холода? Не пролетала по небу? Не проезжала пассажиркой в белом «мерседесе» или водителем в зеленой «девятке»? Не проносилась иноходью через детские площадки и дворы собесов и управ? Не проползала по только что выпавшему снегу? Не проплывала фаршированной рыбой на лодке-блюде? Точно не видели? А, может быть, вы ее прячете? Укрываете? В однокомнатной «хрущевке»? В подвале детского сада (он же — охранное агентство)? В теремке на курьих ножках, а то и вовсе в рукавице? Вам не стоило бы ее прятать, ведь она смертельно опасна. Смертельно опасна, как и вся ваша жизнь.

Мужчина проснется в девять утра, не найдет зажигалку в спальне, выругается, нагим и босым (словно только что пришедшим в этот мир) пройдет на кухню, достанет из сломанной духовки недопитый коньяк, не допьет его, выкурит половину сигареты, стряхивая пепел на блюдо для фаршированной рыбы, кинет «бычок» в чашку с недопитым чаем, перепачканную помадой, выключит свет в ванной комнате, вернется в спальню, коряво упадет на кровать и снова заснет. А почему бы и не поспать? Воскресенье. Имеет право.